Визитные карточки


Реклама

  • Тёмные аллеи

     

    Визитные карточки

    Было начало осени, бежал по опустевшей Волге пароход

    "Гончаров". Завернули ранние холода, туго и быстро дул

    навстречу, по серым разливам ее азиатского простора, с ее

    восточных, уже порыжевших берегов, студеный ветер, трепавший

    флаг на корме, шляпы, картузы и одежды ходивших по палубе,

    морщивший им лица, бивший в рукава и полы. И бесцельно и скучно

    провожала пароход единственная чайка -- то летела, выпукло

    кренясь на острых крыльях, за самой кормой, то косо смывалась

    вдаль, в сторону, точно не зная, что с собой делать в этой

    пустыне великой реки и осеннего серого неба.

    И пароход был почти пуст, -- только артель мужиков на

    нижней палубе, а по верхней ходили взад и вперед, встречаясь и

    расходясь, всего трое: те два из второго класса, что оба плыли

    куда-то в одно и то же место и были неразлучны, гуляли всегда

    вместе, все о чем-то деловито говоря, и были похожи друг на

    друга незаметностью, и пассажир первого класса, человек лет

    тридцати, недавно прославившийся писатель, заметный своей не то

    печальной, не то сердитой серьезностью и отчасти наружностью:

    он был высок, крепок, -- даже слегка гнулся, как некоторые

    сильные люди, -- хорошо одет и в своем роде красив: брюнет того

    восточного типа, что встречается в Москве среди ее старинного

    торгового люда; он и вышел из этого люда, хотя ничего общего с

    ним уже не имел.

    Он одиноко ходил твердой поступью, в дорогой и прочной

    обуви, в черном шевиотовом пальто и клетчатой английской

    каскетке, шагал взад и вперед, то навстречу ветру, то под

    ветер, дыша этим сильным воздухом осени и Волги. Он доходил до

    кормы, стоял на ней, глядя на расстилавшуюся и бегущую серой

    зыбью сзади парохода реку и опять, резко повернувшись, шел к

    носу, на ветер, нагибая голову в надувавшейся каскетке и слушая

    мерный стук колесных плиц, с которых стеклянным холстом

    катилась шумящая вода. Наконец он вдруг приостановился и хмуро

    улыбнулся: показалась поднимавшаяся из пролета лестницы, с

    нижней палубы, из третьего класса, черная дешевенькая, шляпка и

    -- Ой, смотрите! "Так тонут маленькие дети, купаясь летнею

    порой, чеченец ходит за рекой".

    -- Вот чеченца-то я и жду! -- ответила она с той же

    веселой бойкостью.

    -- Пойдем лучше водку пить и уху есть, -- сказал он,

    думая: ей и завтракать-то, верно, не на что.

    Она кокетливо затопала ногами:

    -- Да, да, водки, водки! Чертов холод!

    И они скорым шагом пошли в столовую первого класса, она

    впереди, он за нею, уже с некоторой жадностью осматривая ее.

    Он вспоминал о ней ночью. Вчера, случайно заговорив с ней

    и познакомившись у борта парохода, подходившего в сумерки к

    какому-то черному высокому берегу, под которым уже рассыпаны

    были огни, он потом посидел с ней на палубе, на длинной лавке,

    идущей вдоль кают первого класса, под их окнами с белыми

    сквозными ставнями, но посидел мало и ночью жалел об этом. К

    удивлению своему, он ночью понял, что уже хотел ее. Почему? По

    -- Ну-с, еще по единой, и шабаш! -- говорит он.

    -- И правда шабаш, -- отвечает она в тон ему. -- А

    замечательная водка!

    Конечно, она тронула его тем, что так растерялась вчера,

    когда он назвал ей свое имя, поражена была неожиданным

    знакомством с известным писателем, -- чувствовать и видеть эту

    растерянность было, как всегда, приятно, это всегда располагает

    к женщине, если она не совсем дурна и глупа, сразу создает

    некоторую интимность между тобой и ею, дает смелость в

    обращении с нею и уже как бы некоторое право на нее. Но не одно

    это возбуждало его: он, видимо, поразил ее и как мужчина, а она

    его тронула именно всей своей бедностью и простосердечностью.

    Он уже усвоил себе бесцеремонность с поклонницами, легкий и

    скорый переход от первых минут знакомства с ними к вольности

    обращения, якобы артистического, и эту наигранную простоту

    расспросов: кто вы такая? откуда? замужняя или нет? Так

    расспрашивал он и вчера -- глядел в сумрак вечера на

    разноцветные огни на бакенах, длинно отражавшиеся в темнеющей

    воде вокруг парохода на красно горевший костер на плотах,

    чувствовал гранах дымка оттуда, думая: "Это надо запомнить -- в

    этом дымке тотчас чудится запах ухи", -- и расспрашивал:

    -- Можно узнать, как зовут?

    Она быстро сказала свое имя-отчество.

    -- Возвращаетесь откуда-нибудь домой?

    -- Была в Свияжске у сестры, у нее внезапно умер муж, и

    она, понимаете, осталась в ужасном положении.

    Она сперва так смущалась, что все смотрела куда-то вдаль.

    -- Очень!

    И она неумело, но отважно закурила, быстро, по-женски

    затягиваясь. И в нем еще раз дрогнула жалость к ней, к ее

    развязности, а вместе с жалостью -- нежность и сладострастное

    желание воспользоваться ее наивностью и запоздалой

    неопытностью, которая, он уже чувствовал, непременно соединится

    с крайней смелостью. Теперь, сидя в столовой, он с нетерпением

    смотрел на ее худые руки, на увядшее и оттого еще более

    трогательное личико, на обильные, кое-как убранные темные

    волосы, которыми она все встряхивала, сняв черную шляпку и

    скинув с плеч, с бумазейного платья серое пальтишко. Его

    умиляла и возбуждала та откровенность, с которой она говорила с

    ним вчера о своей семейной жизни, о своем немолодом возрасте, и

    то, что она вдруг так расхрабрилась теперь, делает и говорит

    как раз то, что так удивительно не идет к ней. Она слегка

    раскраснелась от водки, даже бледные губы ее порозовели, глаза

    налились сонно-насмешливым блеском.

    -- Знаете, -- сказала она вдруг, -- вот мы говорили о

    мечтах: знаете, о чем я больше всего мечтала гимназисткой?

    Заказать себе визитные карточки! Мы совсем обеднели тогда,

    продали остатки имения и переехали в город, и мне совершенно

    некому было давать их, а как я мечтала! Ужасно глупо.

    Он сжал зубы и крепко взял ее ручку, под тонкой кожей

    -- Пойдем. Здесь, правда, что-то душно, накурено!

    И, встряхнув волосами, взяла шляпку.

    Он в коридоре обнял ее. Она гордо, с негой посмотрела на

    него через плечо. Он с ненавистью страсти и любви чуть не

    -- Все снять? -- шепотом спросила она, совсем, как

    девочка.

    -- Все, все, -- сказал он, мрачнея все более.

    Она покорно и быстро переступила из всего сброшенного на

    пол белья, осталась вся голая, серо-сиреневая, с той

    особенностью женского тела, когда оно нервно зябнет, становится

    туго и прохладно, покрываясь гусиной кожей, в одних дешевых

    серых чулках с простыми подвязками, в дешевых черных туфельках,

    и победоносно пьяно взглянула на него, берясь за волосы и

    вынимая из них шпильки. Он, холодея, следил за ней. Телом она

    оказалась лучше, моложе, чем можно было думать. Худые ключицы и

    ребра выделялись в соответствии с худым лицом и тонкими

    голенями. Но бедра были даже крупны. Живот с маленьким глубоким

    пупком был впалый, выпуклый треугольник темных красивых волос

    под ним соответствовал обилию темных волос на голове. Она

    вынула шпильки, волосы густо упали на ее худую спину в

    выступающих позвонках. Она наклонилась, чтобы поднять спадающие

    чулки, -- маленькие груди с озябшими, сморщившимися коричневыми

    сосками повисли тощими грушками, прелестными в своей бедности.

    И он заставил ее испытать то крайнее бесстыдство, которое так

    не к лицу было ей и потому так возбуждало его жалостью,

    нежностью, страстью. Между планок оконной решетки, косо

    торчавших вверх, ничего не могло быть видно, но она с

    восторженным ужасом косилась на них, слышала беспечный говор и

    шаги проходящих по палубе под самым окном, и это еще страшнее

    увеличивало восторг ее развратности. О, как близко говорят и

    идут -- и никому и в голову не приходит, что делается на шаг от

    них, в этой белой каюте!

     



  • На главную