Визитные карточки


Реклама

  • Иван Бунин Визитные карточки

     

    Было начало осени, бежал по опустевшей Волге пароход «Гончаров». Завернули ранние холода, туго и быстро дул навстречу, по серым разливам её азиатского простора, с её восточных, уже порыжевших берегов, студёный ветер, трепавший флаг на корме, шляпы, картузы и одежды ходивших по палубе, морщивший им лица, бивший в рукава и полы. И бесцельно и скучно провожала пароход единственная чайка — то летела, выпукло кренясь на острых крыльях, за самой кормой, то косо смывалась вдаль, в сторону, точно не зная, что с собой делать в этой пустыне великой реки и осеннего серого неба.

    И пароход был почти пуст, — только артель мужиков на нижней палубе, а по верхней ходили взад и вперёд, встречаясь и расходясь, всего трое: те два из второго класса, что оба плыли куда-то в одно и то же место и были неразлучны, гуляли всегда вместе, всё о чём-то деловито говоря, и были похожи друг на друга незаметностью, и пассажир первого класса, человек лет тридцати, недавно прославившийся писатель, заметный своей не то печальной, не то сердитой серьёзностью и отчасти наружностью: он был высок, крепок, — даже слегка гнулся, как некоторые сильные люди, — хорошо одет и в своём роде красив: брюнет того русско-восточного типа, что встречается в Москве среди её старинного торгового люда; он и вышел из этого люда, хотя ничего общего с ним уже не имел.

    Он одиноко ходил твёрдой поступью, в дорогой и прочной обуви, в чёрном шевиотовом пальто и клетчатой английской каскетке, шагал взад и вперёд, то навстречу ветру, то под ветер, дыша этим сильным воздухом осени и Волги. Он доходил до кормы, стоял на ней, глядя на расстилавшуюся и бегущую серой зыбью сзади парохода реку, и опять, резко повернувшись, шёл к носу, на ветер, нагибая голову в надувшейся каскетке и слушая мерный стук колёсных плиц, с которых стеклянным холстом катилась шумящая вода. Наконец он вдруг приостановился и хмуро улыбнулся: показалась поднимавшаяся из пролёта лестницы, с нижней палубы, из третьего класса, чёрная дешёвенькая шляпка и под ней испитое, милое лицо той, с которой он случайно познакомился вчера вечером. Он пошёл к ней навстречу широкими шагами. Вся поднявшись на палубу, неловко пошла и она на него и тоже с улыбкой, подгоняемая ветром, вся косясь от ветра, придерживая худой рукой шляпку, в лёгком пальтишке, под которым видны были тонкие ноги.

    — Как изволили почивать? — громко и мужественно сказал он на ходу.

    — Отлично! — ответила она неумеренно весело. — Я всегда сплю, как сурок…

    Он задержал её руку в своей большой руке и посмотрел ей в глаза. Она с радостным усилием встретила его взгляд.

    — Что ж вы так заспались, ангел мой, — сказал он фамильярно. — Добрые люди уже завтракают.

    — Всё мечтала! — ответила она бойко, совсем несоответственно всему своему виду.

    — О чём же это?

    — Мало ли о чём!

    — Ой, смотрите! «Так тонут маленькие дети, купаясь летнею порой, чеченец ходит за рекой».

    — Вот чеченца-то я и жду! — ответила она с той же весёлой бойкостью.

    — Пойдём лучше водку пить и уху есть, — сказал он, думая: ей и завтракать-то, верно, не на что.

    Она кокетливо затопала ногами:

    — Да, да, водки, водки! Чёртов холод!

    И они скорым шагом пошли в столовую первого класса, она впереди, он за нею, уже с некоторой жадностью осматривая её.

    Он вспоминал о ней ночью. Вчера, случайно заговорив с ней и познакомившись у борта парохода, подходившего в сумерки к какому-то чёрному высокому берегу, под которым уже рассыпаны были огни, он потом посидел с ней на палубе, на длинной лавке, идущей вдоль кают первого класса, под их окнами с белыми сквозными ставнями, но посидел мало и ночью жалел об этом. К удивлению своему, он ночью понял, что уже хотел её. Почему? По привычке дорожного влечения к случайным и неизвестным спутницам? Теперь, сидя с ней в столовой, чокаясь рюмками под холодную зернистую икру с горячим калачом, он уже знал, почему так влечёт его она, и нетерпеливо ждал доведения дела до конца. Оттого, что всё это — и водка и её развязность — было в удивительном противоречии с ней, он внутренне волновался всё больше.

    — Ну-с, ещё по единой, и шабаш! — говорит он.

    — И правда шабаш, — отвечает она в тон ему. — А замечательная водка!

    Конечно, она тронула его тем, что так растерялась вчера, когда он назвал ей своё имя, поражена была неожиданным знакомством с известным писателем, — чувствовать и видеть эту растерянность было, как всегда, приятно, это всегда располагает к женщине, если она не совсем дурна и глупа, сразу создаёт некоторую интимность между тобой и ею, даёт смелость в обращении с нею и уже как бы некоторое право на неё. Но не одно это возбуждало его: он видимо, поразил её и как мужчина, а она его тронула именно всей своей бедностью и простосердечностью. Он уже усвоил себе бесцеремонность с поклонницами, лёгкий и скорый переход от первых минут знакомства с ними к вольности обращения, якобы артистического, и эту наигранную простоту расспросов: кто вы такая? откуда? замужняя или нет? Так расспрашивал он и вчера — глядел в сумрак вечера на разноцветные огни на бакенах, длинно отражавшиеся в темнеющей воде вокруг парохода, на красно горевший костёр на плотах, чувствовал запах дымка оттуда, думая: «Это надо запомнить — в этом дымке тотчас чудится запах ухи», — и расспрашивал:

    — Можно узнать, как зовут?

    Она быстро сказала своё имя-отчество.

    — Возвращаетесь откуда-нибудь домой?

    — Была в Свияжске у сестры, у неё внезапно умер муж, и она, понимаете, осталась в ужасном положении…

    Она сперва так смущалась, что всё смотрела куда-то вдаль. Потом стала отвечать смелее.

    — А вы тоже замужем?

    Она начала странно усмехаться:

    — Замужем. И, увы, уже не первый год…

    — Почему увы?

    — Выскочила по глупости чересчур рано. Не успеешь оглянуться, как жизнь пройдёт!

    — Ну, до этого ещё далеко.

    — Увы, недалеко! А я ещё ничего, ничего не испытала в жизни!

    — Ещё не поздно испытать.

    И тут она вдруг с усмешкой тряхнула головой:

    — И испытаю!

    — А кто ваш муж? Чиновник?

    Она махнула ручкой:

    — Ах, очень хороший и добрый, но, к сожалению, совсем не интересный человек… Секретарь нашей земской уездной управы…

    «Какая милая и несчастная!» — подумал он и вынул портсигар:

    — Хотите папиросу?

    — Очень!

    И она неумело, но отважно закурила, быстро, по-женски затягиваясь. И в нём ещё раз дрогнула жалость к ней, к её развязности, а вместе с жалостью — нежность и сладострастное желание воспользоваться её наивностью и запоздалой неопытностью, которая, он уже чувствовал, непременно соединится с крайней смелостью. Теперь, сидя в столовой, он с нетерпением смотрел на её худые руки, на увядшее и оттого ещё более трогательное личико, на обильные, кое-как убранные тёмные волосы, которыми она всё встряхивала, сняв чёрную шляпку и скинув с плеч, с бумазейного платья, серое пальтишко. Его умиляла и возбуждала та откровенность, с которой она говорила с ним вчера о своей семейной жизни, о своём немолодом возрасте, и то, что она вдруг так расхрабрилась теперь, делает и говорит как раз то, что так удивительно не идёт к ней. Она слегка раскраснелась от водки, даже бледные губы её порозовели, глаза налились сонно-насмешливым блеском.

    — Знаете, — сказала она вдруг, — вот мы говорили о мечтах: знаете, о чём я больше всего мечтала гимназисткой? Заказать себе визитные карточки! Мы совсем обеднели тогда, продали остатки имения и переехали в город, и мне совершенно некому было давать их, а как я мечтала! Ужасно глупо…

    Он сжал зубы и крепко взял её ручку, под тонкой кожей которой чувствовались все косточки, но она, совсем не поняв его, сама, как опытная обольстительница, поднесла её к его губам и томно посмотрела на него.

    — Пойдём ко мне…

    — Пойдём… Здесь, правда, что-то душно, накурено!

    И, встряхнув волосами, взяла шляпку.

    Он в коридоре обнял её. Она гордо, с негой посмотрела на него через плечо. Он с ненавистью страсти и любви чуть не укусил её в щёку. Она, через плечо, вакхически подставила ему губы.

    В полусвете каюты с опущенной на окне сквозной решёткой она тотчас же, спеша угодить ему и до конца дерзко использовать всё то неожиданное счастье, которое вдруг выпало на её долю с этим красивым, сильным и известным человеком, расстегнула и стоптала с себя упавшее на пол платье, осталась, стройная, как мальчик, в лёгонькой сорочке, с голыми плечами и руками и в белых панталончиках, и его мучительно пронзила невинность всего этого.

    — Всё снять? — шёпотом спросила она, совсем, как девочка.

    — Всё, всё, — сказал он, мрачнея всё более.

    Она покорно и быстро переступила из всего сброшенного на пол белья, осталась вся голая, серо-сиреневая, с той особенностью женского тела, когда оно нервно зябнет, становится туго и прохладно, покрываясь гусиной кожей, в одних дешёвых серых чулках с простыми подвязками, в дешёвых чёрных туфельках, и победоносно пьяно взглянула на него, берясь за волосы и вынимая из них шпильки. Он, холодея, следил за ней. Телом она оказалась лучше, моложе, чем можно было думать. Худые ключицы и рёбра выделялись в соответствии с худым лицом и тонкими голенями. Но бёдра были даже крупны. Живот с маленьким глубоким пупком был впалый, выпуклый треугольник тёмных красивых волос под ним соответствовал обилию тёмных волос на голове. Она вынула шпильки, волосы густо упали на её худую спину в выступающих позвонках. Она наклонилась, чтобы поднять спадающие чулки, — маленькие груди с озябшими, сморщившимися коричневыми сосками повисли тощими грушками, прелестными в своей бедности. И он заставил её испытать то крайнее бесстыдство, которое так не к лицу было ей и потому так возбуждало его жалостью, нежностью, страстью… Между планок оконной решётки, косо торчавших вверх, ничего не могло быть видно, но она с восторженным ужасом косилась на них, слышала беспечный говор и шаги проходящих по палубе под самым окном, и это ещё страшнее увеличивало восторг её развратности. О, как близко говорят и идут — и никому и в голову не приходит, что делается на шаг от них, в этой белой каюте!

    Потом он её, как мёртвую, положил на койку. Сжав зубы, она лежала с закрытыми глазами и уже со скорбным успокоением на побледневшем и совсем молодом лице.

    Перед вечером, когда пароход причалил там, где ей нужно было сходить, она стояла возле него тихая, с опущенными ресницами. Он поцеловал её холодную ручку с той любовью, что остаётся где-то в сердце на всю жизнь, и она, не оглядываясь, побежала вниз по сходням в грубую толпу на пристани.

    5.X.40.

    «Он, холодея, следил за ней…»

    «Было начало осени, бежал по опустевшей Волге пароход «Гончаров» … Тот самый пароход «Гончаров». который вы видите сейчас на старом снимке. Нижняя палуба, третий класс, и каюты первого класса вверху. Да, вот тут-то всё и произошло… А что же, собственно, произошло-то.

    Сюжетная канва рассказа, на первый взгляд, очень проста. Для известного писателя — это очередное и уже такое для него привычное «дорожное влечение к случайным и неизвестным спутницам», для «милой и несчастной» женщины — пусть и непривычная для неё, но всё же ведь вполне заурядная супружеская измена.

    Но это только лишь на первый взгляд всё так просто и даже банально. Недаром же сам Бунин относил свой рассказ к числу «пронзительных». О предыстории его создания Бунин вспоминал:

    В июне 1914 года мы с братом Юлием плыли по Волге от Саратова до Ярославля. И вот в первый же вечер, после ужина, когда брат гулял по палубе, а я сидел под окном нашей каюты, ко мне подошла какая-то милая, смущённая и невзрачная, небольшая, худенькая, ещё довольно молодая, но уже увядшая женщина и сказала, что она узнала по портретам, кто я, что «так счастлива» видеть меня. Я попросил её присесть, стал расспрашивать, кто она, откуда, — не помню, что она отвечала, — что-то очень незначительное, уездное, — стал невольно и, конечно, без всякой цели любезничать с ней, но тут подошёл брат, молча и неприязненно посмотрел на нас, она смутилась ещё больше, торопливо попрощалась со мной и ушла, а брат сказал мне: «Слышал, как ты распускал перья перед ней, — противно!»

    Всё это я почему-то вспомнил однажды четыре года тому назад осенью и тотчас…

    («Литературное наследство», т. 84. «Иван Бунин», кн. 1. М. Наука, 1973. С. 394; рукопись в ЦГАЛИ).

    Рукопись тут обрывается, но и того, что мы прочитали, вполне достаточно, чтобы увидеть, сколь извилист и долог бывает путь литературного шедевра. Незначительный эпизод из жизни писателя терпеливо, где-то в подсознании, ожидал своей очереди, чтобы четверть века спустя обернуться «пронзительным» рассказом… о чём же, всё-таки.

    Нет, это рассказ не о любви. Чтобы понять, о чём он, надо найти ответ на два главных вопроса.

    Первый. а почему, собственно, Бунин выбрал именно такое название — «Визитные карточки»? Неужели гимназическая мечта женщины из обедневшей дворянской семьи — иметь свои визитные карточки, пусть даже ей «совершенно некому было давать их» — неужели именно это, по мнению автора, наилучшим образом отражает суть его рассказа.

    Второй вопрос. а почему, собственно говоря, наш известный писатель. наблюдая за тем, как женщина, которую он только что «чуть не укусил в щёку» в порыве страсти, раздевается, чтобы через мгновение полностью отдаться ему, — почему же по мере приближения к своей заветной цели он вдруг начинает испытывать некую муку и следит за женщиной, «мрачнея всё более» и даже «холодея». Какая такая «невинность» этой замужней женщины, далеко не молоденькой и с «испитым» лицом (Бунин к ней беспощаден!), которая всеми же силами демонстрировала свою готовность отдаться ему и ощутить с ним «неожиданное счастье», его вдруг смутила.

    «Визитные карточки» … Они ведь есть у всякого человека, его «визитные карточки». Нет, не те кусочки картона, вовсе нет. В стопке этих «карточек» — вся жизнь человека, все его взлёты и все его падения. На одной красиво написано: «Любил». А на другую и смотреть не хочется: «Совершил подлость». Слабеющие пальцы перебирают стопку: «Был на Канарах»… «Имел тридцать женщин»… «Написал два романа»… «Добился признания»… «Переспал с малолетней»… «Отдалась двоим в один вечер»… «Выгодно женился»… «Свела с ума десять мужиков»… «Живу в благополучной стране»… «Удачливый бизнесмен»… «Добился признания»… И уж совсем коротко и неприятно: «Мародёр»…

    А вот интересно: смогла бы наша «милая и несчастная» женщина — от жуткой же скуки, от беспросветности своей жизни! — отдаться не известному писателю. а первому встречному приказчику или, скажем, какому-нибудь мужику из той артели, что на нижней палубе. Честно говоря, почему бы и нет: «А я ещё ничего, ничего не испытала в жизни!» — разве для многих подобных женщин, тем более молодых, такой мотив не является вполне достаточным. Что-то такое испытать — для них ведь тоже своего рода «визитная карточка», ну а уж если известный писатель … будет что вспомнить. «Спеша угодить ему и до конца использовать всё то неожиданное счастье, которое вдруг выпало на её долю…» — в принципе, секс сам по себе был ей не особенно и нужен (ей вполне хватило бы целого дня, проведённого в обществе известного писателя, хватило бы его интересных рассказов о том прекрасном мире, в котором он живёт, хватило бы подаренной им книги с тёплым автографом и предложения писать ему, когда только она захочет), но ведь она прекрасно понимает, что вот у них — так принято. что это неизбежно и что предельная близость с почти небожителем лишь украсит её тайную «визитную карточку» роскошными вензелями.

    Олимпийцы часто спускались к земным женщинам, но вряд ли те воспринимали их как обычных мужчин. Бог — он и есть бог. Нужно с благодарностью принимать его неожиданную милость, а для успокоения собственной плоти всегда найдётся кто-нибудь более… земной. Вот и наша героиня: во время секса она не чувствовала ровным счётом ничего, и головы она не теряла — вместо этого она «с восторженным ужасом» косилась на оконные решётки и вслушивалась в «беспечный говор и шаги» за окном, с упоением осознавая, что вот она — да ведь она же! — оказалась способной на столь восхитительный разврат. Впрочем, всё это далось ей очень нелегко, словно бы в аффекте… и потребовало от неё всех сил. Свою «визитную карточку» она завоевала в борьбе с самою собой.

    Ну, а что же наш писатель. Поставим себя на его место: этот пароход «Гончаров» еле хлопает по воде своими колёсами, скукота страшная, поговорить не с кем, одна-единственная ошалевшая чайка «бесцельно и скучно» летает кругами, а тут — «милая и несчастная» женщина, которая, к тому же, «не совсем дурна и глупа», позволяет ему затрагивать в разговорах всё более и более интимные темы и даже, по-видимому, поощряет его на большее… Ну так и что же — отбиваться от неё руками и ногами, что ли. Да что он, монах, что ли. Нет, он не монах: «Она впереди, он за нею, уже с некоторой жадностью осматривал её…».

    Писатель наш, хоть и не успел ещё привыкнуть к славе, но «уже усвоил себе бесцеремонность с поклонницами, лёгкий и скорый переход от первых минут знакомства с ними к вольности обращения, якобы артистического». Правда, те его поклонницы играли с ним в одну и ту же игру, они сознательно и легко шли на контакт с ним — вовсе не от безысходности своей жизни, в свой «чёрный час», раздавленные судьбой… Он отбросил прочь все свои колебания в тот момент, когда она, «совсем не поняв его, сама, как опытная обольстительница», поднесла к его губам свою руку и «томно посмотрела на него»…

    Нет, он не монах. Но и тут есть одна загвоздка: выходец из купцов, он попал в «высшие сферы» недавно, и сам он ведь тоже мечтал о своей «визитной карточке» — правда, немного иной. Он прекрасно понимал, что эта женщина — добыча для него лёгкая: серая жизнь с опостылевшим мужем ей осточертела, и она сама «стопчет» (какое слово!) с себя платье, но. Но так вот просто, без затей, взять и… фи, как это пошло, не возвышенно — да что он, приказчик полуграмотный, что ли. Он — известный писатель и не должен ни на минуту об этом забывать.

    Он и не забывает. «Это надо запомнить — в этом дымке тотчас чудится запах ухи», — машинально фиксирует он заготовки для будущих своих творений, одновременно продолжая — с видимым участием — расспрашивать свою «лёгкую добычу» о её житье-бытье. Он писатель даже в блуде, потому что ведь и у него есть свои кумиры, потому что ведь и для него есть — у них так принято. И вот наш писатель, дабы не показаться самому себе заурядным самцом, машинально. почти неосознанно хватается за соломинку её пусть какой-нибудь, пусть даже и мнимой, необычности. «Его умиляла и возбуждала та откровенность, с которой она говорила с ним вчера о своей семейной жизни. ». И вот теперь он уже вроде бы и не рядовой бабник, а тонко чувствующий известный писатель. Теперь уже и «сладострастное желание воспользоваться её наивностью и запоздалой неопытностью» можно трактовать по-иному: ведь теперь он уже вовсе и не мародёр, а наблюдательный, жалостливый, нежный и всё понимающий небожитель, великодушно спустившийся с Олимпа.

    Весь его олимпизм безнадежно рушится в те секунды, когда он видит, как она раздевается перед ним. Милая, несчастная, бедная, наивная, простосердечная, растерянная, неопытная, трогательная — все эти эпитеты и прежде мелькали в его голове, но только увидев, как она «стоптала с себя» платье, он вдруг сообразил, что на этой его «визитной карточке» будет навсегда написано — «Мародёр». И только тут ко всем перечисленным выше эпитетам Бунин добавляет новый: «Его мучительно пронзила невинность всего этого» .

    Дальше он следил за нею уже молча, «мрачнея всё более» и «холодея». Он понял: возвышенное проиграло в его душе сражение с низменным. И он сдался — и просто дал волю своей похоти.

    Каждый из них получил «визитную карточку» — ту, которую заслужил. И эти их карточки останутся теперь с каждым из них «где-то в сердце на всю жизнь». Любовь. Да какая там любовь…

    Впрочем, называйте это, как хотите.

    Валентин Антонов

    В оформлении заголовка использована фотография Сергея Прокудина-Горского из собрания «Российская империя в цвете» (снимок сделан где-то на Волге приблизительно в 1910 году)

    Снимок внизу сделан в мае 2009 года вблизи Саратова. На нём вы видите то, что оставалось к тому времени от парохода «Гончаров» с его некогда роскошными каютами первого класса…

     



  • На главную